Герб
Средняя школа № 34 г. Могилева
Познавая самого себя, мы познаем весь мир!
Не проста ў словы я гуляю, на роднай мове размаўляю
«Могилев в лицах»

Музей боевой славы

Совет ТОС  микрозоны № 9

Безопасный маршрут

Центр допризывной подготовки

Первичная организация БРСМ СШ №34



Год науки
Четвертных Илья Александрович Печать E-mail
12.01.2010

Четвертных Илья Александрович
ученик средней школы № 34 г. Могилева
потомок Ворошень Т.С.

Война глазами ребенка

Ворошень Т.С.Память детства — это самые яркие, самые четкие, самые рельефные впечатления, особенно если эти впечатления связаны с острыми жизненными событиями.

Мне было неполных шесть лет, когда началась война. Память сохранила хорошо весь военный период, но отдельные эпизоды очень четко сфотографировала. И вот эти-то эпизоды заставляют о многом задуматься, переосмыслить.

Все было так хорошо и спокойно и вдруг все нарушилось какой-то нервозностью, беспокойством. Незнакомое слово война наводило ужас на всех взрослых. Папа прощался и куда-то уходил, потом возвращался. С годами я узнала, что он искал военкомат.

Первые выстрелы были неожиданными. Мы, дети, играли в какую-то очень шумную игру. Вдруг низко над нами закружил самолет. Мы радостно начали махать руками, прыгать, кричать, а он застрочил по нас из пулемета.

Нас, конечно, как ветром сдуло. Жертв точно не было, но все виды детских развлечений исчезли навсегда. Мы сразу перестроились на другую волну, мы мгновенно повзрослели. Со смертью не шутят.

Потом долго ехали по шоссе на машине, перегруженной людьми и всю дорогу нас сопровождал пулеметными очередями черный самолет с белыми крестами. Много раз выпрыгивали из кузова, бежали в лес, возвращались, ехали дальше, пока не кончился бензин. Ну, и много же было в начале войны у немцев самолетов, если они могли позволить себе гоняться за одиночными машинами.

Оказались в глухом лесу. Помню, что мне мешали передвигаться огромные листья папоротника и кто-то угостил кусочком сахара. Потом была какая-то деревня. Мы, дети, сидели от страха под кроватью, а на улице шел воздушный бой. Преодолевая страх, мы умудрялись из-под кровати смотреть в окно на сражение в воздухе. Истребители гонялись друг за другом и подбитый самолет с длинным хвостом из дыма исчезал где-то за лесом.

Как мы оказались дома — не помню, только запомнилась совершенно пустая квартира. В наше отсутствие все унесли, даже дверные ручки. Люди всякие были...

К вечеру появились немцы. Веселые, крикливые, наглые. Громко хохотали, шумно мылись, громыхая ведрами, жгли костры напротив дома, пили, орали песни. Эти песни режут мне уши до сих пор. И когда слышу интонации этих песен, особенно в эстрадной обработке, почему-то в районе позвоночника появляется неприятный холод.

А по углам прячутся испуганные люди, советские люди, вольные и гордые.

Прячась за занавеску, наблюдали такую картину — как двое немцев заставляли поднять огромную бочку с водой пожилого, худощавого человека. Он ее, естественно, поднять не мог. Немцы его били, чему-то радовались, хохотали. Он снова пытался ее поднять. Так повторялось много раз, пока немцам не надоел этот «спектакль». Наигравшись, они его застрелили. Это был учитель немецкого языка. Еврей.

Потом пошли разговоры, что всех евреев куда-то забирают и увозят. Надо было спасти еврейскую девочку моего возраста. Ей отдали мою метрику. Риск огромный по тем временам. Интересно, осталась ли она жива?

Прошел слух, что немцы забирают малых детей в госпитали. Там у них брали кровь для раненых немцев. Так оно и было. Начались новые страхи. Днем родители прятали нас под кроватями, на чердаках, в подвалах. Как же трудно там было высиживать.

Интересно, почему нам, детям войны доверяли Я знала, что папа был связан с партизанами. Он целыми днями работал сапожником дома. Клиенты были «почетные»: немецкие врачи, интенданты. Они рассчитывались солью, табаком, медикаментами. Это все куда-то исчезало.

Появился мамин брат. Мы знали, что его забрали немцы работать помощником машиниста, и что он вместе с машинистом выпрыгнул на ходу с паровоза, таким образом пустив немецкий эшелон под откос, а сами ушли к партизанам. И никак не ожидали увидеть его в Минске, почти в центре города. Испугались за него. Мама спросила, есть ли у него какие документы. Он с мальчишеской хвастливостью извлек пистолет и заявил: «вот мои документы!». Ведь ему было всего 17 лет! Этот пистолет завернули во что-то белое и я с ним пошла за сарай, якобы по надобности и зарыла в снег. Он партизанил до полного освобождения. В Москве закончил курсы подрывников и снова был заброшен в партизаны. Остался в живых.

Силы нашей авиации явно окрепли. Сначала редко, потом все чаще, а потом и каждый день, хоть часы проверяй, ровно в 24 часа начинались бомбежки Минска.

Запомнилась бомбежка на 8-е марта. Влетела именно влетела, соседка (родители звали ее «сатана»). С восторгом возвещая о том, что сегодня женский день и неужели наши не прилетят отметить этот день, поздравить женщин! Почему-то мне кажется, что она не успела до конца выразить свой восторг, как началось светопредставление! Завыли сирены, включились прожектора, поднялась артиллерийская канонада. Повисли осветительные ракеты, говорят были и осветительные бомбы, прикрепленные к парашютам. Но ракеты, прикрепленные к парашютам, горят долго, напоминают звезду, очень медленно опускаются, разгораясь все ярче.

Ночью было светлее, чем днем. Гул самолетов смешивался с разрывами снарядов в воздухе, бомб на земле. Это был сущий ад. Рушилось небо, вселенная, и все летело на тебя.

После пережитого ночного страха, утром дети производили разведку. Трудно назвать уголки города где-бы дети войны не побывали, не проверили бы нанесенного немцам ущерба. И несмотря на пережитый ночной страх, искренне радовались прицельным попаданиям. Трупы немцев обычно к утру были убраны, а трупы гражданского населения была возможность убирать до 10-11 часов. Остались в памяти дочь с отцом, которых убило воздушной волной. Они так и лежали обнявшись, плотно прижавшись друг к другу.

В городе на ночь стало страшно оставаться. К вечеру люди толпами шли за город, увешанные узлами.

Немцам это не нравилось. Установили плотный кордон и нельзя было без специального пропуска ни в город войти ни из города выйти. Да и слишком активно стали действовать подпольщики и партизаны, вот и пришлось немцам перекрывать все проходы и выходы.

Отцу удалось добиться разрешения на переезд в деревню под Минском (сейчас это городская черта). В городе уже нельзя было оставаться, соседи догадывались о связи отца с партизанами, были откровенные намеки, а люди всякие были, могли бы и донести.

В деревне стало вольготней, ночные канонады над городом наблюдали, как бы со стороны, да и окрепло наше детское сознание.

Нас, конечно, никто этому не учил, но мы копали на дорогах ямки, прикрывали их землей, в надежде, что какой-нибудь немец туда провалится. Иногда ямки заполняли навозом, закрепляли на дорогах гвозди. Все это держалось в строжайшей тайне. Знали, что нам не поздоровится от родителей, ну а уж от немцев — тем более. Под прикрытием сумерков, из-за углов распевали частушки типа:

«Я на бочке сижу,
А под бочкой — мышка.
Скоро красные придут,
Полицейским — крышка!»

Были в нашем репертуаре частушки и более грубого плана, но с тем же смыслом, которые вот так просто и не напишешь.

Полицейские поймали двух еврейских детей и передали их немцам. Немцы поставили две маленькие фигурки около огромной цистерны и учились прицельному огню из пистолетов с большого расстояния по живой мишени, пока не убили. Там их и закопали. Я это место до сих пор обхожу.

Забрали отца. Мама видела, как его посадили с толпой других в вагоны, закрыли и увезли.

За все время только в 1945 году получили небольшое письмо, из которого узнали, что ему удалось бежать. В Польше партизанил, с освобождением присоединился к нашим частям и шел на Берлин. Видимо — не дошел. Сообщили: «пропал без вести».

В деревне открыли школу. В одном классе сидели учащиеся 1, 2 и 3 классов. На всех была одна преподавательница. Учащиеся разных классов сидели по рядам. Преподаватель «успевала одним давать задания, другим объяснять». Не знаю, как учились второй и третий классы, а первоклассникам давали немецкий шрифт, но писали русский текст. И эти вопросы немцы учли...

Школа не просуществовала и двух месяцев. Отдали помещение под казармы.

Активно наступала Красная Армия. Немцы увозили абсолютно все в Германию. Угоняли скот, людей. Погнали и нас вместе со всей деревней, подводами, людьми, малыми детьми. Так довелось пройти почти пешком через Литву, Польшу в Восточную Прусию. От этого «путешествия» в памяти осталось: бесконечная дорога, сутолока и всегда очень хотелось спать. По ночам — огромные зарева горящих городов, селений.

Из каких-то ярких кусков материи мама сшила юбочку. Какое это было счастье! Бежала за обозом, как собачонка, прикрываясь тазиком, чтоб дождь не замочил «обновку».

Где-то в Польше, в небольшой деревне я почему-то оказалась одна около нашей телеги. Вышла из дома полячка с девочкой моего возраста и вдвоем стали очень просить меня зайти к ним в дом. Очевидно, они хотели меня накормить. Я не пошла. Возможно мне приказали никуда не отлучаться, но как бы там ни было — я не пошла, а забилась в какой-то угол и проплакала. Женщина с умоляющими глазами, жестами и девочка так и стоят перед глазами до сих пор.

Когда перешли границу Восточной Прусии, нас, в основном детей, подростков отделили от обоза и в сопровождении немца повезли по железной дороге. Когда везли в товарных вагонах, впечатлений особых не осталось. Разве что впервые услышала песню, которая выстраданная, дополняясь народным творчеством, передавалась из уст в уста:

Ночь начинается,
Вагон качается,
А мы уснули все
Тревожным сном,
Земля фашистская все приближается,
Спешит в Германию наш эшелон.
Пусть помнят изверги
(строчку забыла)
Когда на них придет
Последний час.
Когда в Берлин войдут
Герои-соколы
И отомстят они
За всех, за нас.

Надежда жила и крепла, не сомневались в победе даже дети. Природа так уж устроена. Рано или поздно, любое зло будет наказано. Вот нас ввели в пассажирский вагон. Толстая, разодетая немка брезгливо отодвинулась и злобно прошипела: «Русиш швайн» (русские свиньи). Я вся съежилась и внутренне выпустила все шипы. Ах, как жаль, что нельзя было ими воспользоваться! Обиды не было, была злоба и агрессивность. Но во время войны, даже у детей, безотказно срабатывали тормоза.

Через несколько дней на небольшом железнодорожном перегоне нас опять ввели в пассажирский вагон. В окно я увидела молодую женщину с девочкой 3–4 лет. Женщина с кем-то прощалась и очень плакала. В вагоне она села напротив нас, успокоилась. Достала из кошелки ягоды красной смородины, положила несколько веточек на ручку маленькой девочке и вместе протянули ее мне. Ягоды я не взяла, как было и в Польше, когда женщина с девочкой звали меня в дом. Весь путь я проплакала, забившись в угол вагона. Ко мне проявили участие, а я отказалась от этого участия. Что это? Гордость? Откуда она могла взяться у восьмилетней девочки? Ситуация, конечно, изменилась. Мы были на чужой земле. Дома, хотя и под оккупацией, но были на своей территории. Присутствовал момент злорадства и агрессивности, а здесь — куда денешься со своей агрессивностью? Разве что поплакать...

Привезли нас в большой город. Поместили в здание барачного типа. Здесь мы встретились с мамой! В условиях войны это было просто чудо! Скорее всего у нас было другое предназначение.

Рано утром нас всех выгнали на огромный квадратный двор, заставили всех разместиться вдоль забора в один ряд и начался торг! Оказывается, нас продавали! Целый день держали людей на солнцепеке, а вдоль рядов ходили покупатели-немцы, выбирая себе рабочие руки. Пожилой мужчина, импозантного вида, с тростью, ходил медленно, внимательно осматривая каждого. Тростью упирался в подбородок, поднимая лицо, заглядывал в глаза. Почему-то никто не хотел смотреть на него.

Какой начался плач, крики, причитания. Никто ведь семью не покупал. Покупали работника, исходя из потребностей покупателя. Могли купить мать или подростка, девочку для ухода за ребенком и т.д.

Мне запомнилась очень красивая девушка. Она держалась нашей семьи. Ее купили одну из первых. Как она плакала, расставаясь с нами. А мы ведь были чужими. Легко можно представить, какие трагедии разыгрывались, когда разлучали членов семьи.

Нам повезло. Нас купили всех вместе на ферму, вернее я была с мамой, а старшую сестру приобрела соседняя ферма. Сколько же мы стоили на немецкие марки? Сколько стоила я в свои восемь лет? Тогда это мне было безразлично. Людей продавали как скот на рынке! Как в романах периода рабовладельческого строя. И это в цивилизованной Германии, в 20 веке, на глазах немецкого населения! А ведь было очень много покупателей! О чем они думают сейчас? Немцы из всего умели делать деньги...

Ферма считалась небогатой: 4 коровы, 3 коня, овцы, свиньи, всякая птица, много пахотной земли, небольшой фруктовый сад. Кроме меня с мамой, был приобретен таким же способом юноша-поляк. Мой день начинался в 6 утра и только в 24 часа я имела право идти спать. Ни одной минутки не должно было быть свободной. Это расценивалось как преступление. С вечера на следующий день весь круг работ расписывался и строго выполнялся.

В мои обязанности входило: смотреть мальчика 3-х лет, доить 3 раза в день 2 коровы, стирать, штопать, чистить одно ведро картошки и масса всяких дел по хозяйству. Ведь я была еще и девочкой на «побегушках». Иногда маме удавалось не будить меня утром, доила всех коров сама, но это было не часто. Хозяева строго следили за работой своих работников.

Самое неприятное, оказывается, было гонять лошадей за гумном или мельницей. Целый день на жаре ходить по кругу за лошадьми и следить, чтоб они шли ровно. Лошади приводили в движение какой-то агрегат, который, в свою очередь, молотил снопы или молол зерно. Вокруг — ни единого человека, только два коня, и это монотонное движение по кругу часами изводило до исступления. Кони и те иногда не выдерживали. Им завязывали глаза.

Чтоб не свихнуться от этой работы, приходилось искать способы развлечения. Я научилась подражать голосам птиц, животных. Спасали песни, русские песни, которые можно было петь, а скорее всего орать во все горло. Говорили, что слышно было на соседнем хуторе. Репертуар был мал, но и он здорово выручал. Конечно это была «Катюша», «Каховка», «Дан приказ», «По долинам и по взгорьям» И т.д.

Однажды хозяину показалось мало дня для работы и он поднял меня в 4 часа утра. Как было трудно вставать! Организм не успел отдохнуть еще от предыдущей перегрузки, а тут снова впрягайся!

Мгновенно созрело решение — отомстить. Оно было таким сильным, что я не медля ни минуты, приступила к осуществлению своего замысла. Накануне я обратила внимание, что в районе перекрещивания двух бревен наметилась трещина, а бревна слегка подгнили. Если приложить соответствующие усилия, трещина может увеличиться, и слегка подгнившее бревно переломиться, и тогда на хорошие сутки я явно буду спасена от этой тягостной работы.

Но самое главное — Месть! За все! За войну, за рабство, за поруганное детство, за вечный страх, за лишение возможности учиться в школе, за нашивки на одежде, которые отличали нас от немцев и за многое-многое другое.

Мне надо было рассчитать свои действия так, чтоб в приоткрытую дверь не увидели моих намерений и поступков. Когда опасный участок проходили, я отбегала назад три-четыре шага, вскакивала на бревно, которое было на уровне моих плеч, успевала подпрыгнуть два-три раза и возвратиться на свое место.

Если учесть мои 8 лет, ужасную худобу, то можно легко представить сколько надо было усилий, времени, чтоб все-таки это бревно переломилось. И оно — таки с треском, грохотом развалилось пополам. На шум выбежал хозяин, страшно ругался, но ему и в голову не пришло, что это я помогла ускорить процесс разрушения этого сооружения.

Я скромно стояла в сторонке, наблюдая за поднявшейся суетой, ни одним мускулом не выдавая свой поистине дикий восторг. Отомстила! Своими крохотными силенками, своими детскими возможностями, отомстила! Ума у меня хватило ничем не выдать свой восторг, никому не сказать, даже маме, ибо последствия от содеянного были бы весьма плачевными. А как хотелось кому-нибудь рассказать, поделиться такой радостью! Отдохнуть мне в этот день все равно не удалось, до 12 ночи все время находилась работа, но как хорошо и радостно было целый день на душе.

Я хорошо понимаю тех детей, которые во время войны совершали свои подвиги. Это величайшие подвиги! Они на много выше подвигов взрослых людей, ибо у детей это было более подсознательно, менее осмысленно, чем у взрослых, но сколько здесь ненависти, изобретательности, искренности! Чем жили дети довоенного периода, кто на них мог воздействовать, чтоб смогли они заразиться той взрослой, всеобъемлющей ненавистью? У них ведь не было прошлого, чтоб можно было о чем-то сожалеть, как это было у взрослых. А может это отголоски тех далеких племен славянских, о патриотизме которых писал Вл.Чивилихин в своей книге «Память». Этот патриотизм поражал и современников еще с начала XI века. Но оттуда ли растут эти корни? Как-то один товарищ, рожденный после войны, бросил в мой адрес фразу: «А вот как, мол, люди во время войны поступали?»... Я знаю, как они поступали, и знаю, как бы я поступила. Я знаю, на что была способна.

Слишком много болтунов развелось, которые умеют красиво говорить, не зная настоящей цены своим словам, а тем более своим поступкам в экстремальных условиях. С трехлетним ребенком Гансом я должна была говорить только по-немецки, и у меня был нужный в обиходе набор немецких слов, но всегда считала удавшимся только тот день, когда мне разрешали с мальчиком ходить гулять в ближайший лесок, где я старательно и терпеливо учила Ганса выговаривать русские слова. Первое время он сопротивлялся и капризничал, но получал увесистые затрещины и после них уже не сопротивлялся. Беспрекословно повторял за мной все предложенные русские слова. Странно, но меня он ни разу не выдал. Днем я должна была возить его в коляске, чтоб он спал. А спать он не хотел. Я его ложу, а он садится. Когда это долго повторялось, то, разозлившись, я его с силой швыряла на подушку. От этого падения у него на затылке образовались шишки, ссадины. Хозяйка начала допытываться, у меня, отчего у него такой затылок. Не моргнув глазом, я высказала предположение, что, наверно, комары покусали. Им и в голову не пришло, что это удары об коляску. После этого разговора стала швырять осторожней.

Часто давали Гансу очень вкусный пирог. Я, конечно, уводила его в укромное место и все съедала сама. Тогда он бежал за новой порцией пирога и требовал, чтоб и мне дали, зная, что я все равно отберу. Тогда хозяйка делала обманное движение будто и мне дала, и он успокаивался. После этой процедуры я отнимала у малыша только половину пирога.

Не хотела бы я, чтоб у моих детей была такая «воспитательница». На хуторе, где работала моя старшая сестра, у хозяев было трое детей от 7 до 16 лет. Хутор этот считался беднее нашего, потому и прислуга у них была одна — моя сестра.

Наступал Новый год. Немцы его встречали по своему. Был наряжен кто-то из старших Дедом Морозом. Надо было выучить стихи на немецком языке, разумеется, посвященные Деду Морозу, становиться на колени и читать их ему. Тогда Дед Мороз вручал подарки. Заставили выучить стихи и меня. Сестра, по согласованию со своими хозяевами, взяла на встречу Нового года меня. Все были радостные, возбужденные. Я сидела в углу за каким-то большим предметом, возможно роялем, и как волчонок наблюдала за общим весельем. Дети по очереди становились на колени, читали стихи, Дед Мороз вручал им подарки, в красивой упаковке дарили конфеты.

Кто-то вспомнил обо мне, и на старую, полуразбитую, обшарпанную тарелку насыпали бросовых конфет и протянули мне. И это был третий раз, когда я расплакалась до истерики, не взяв ни одной конфеты. Возможно такой реакции не последовало бы, если б не эта полуразбитая тарелка. Лучше было бы если б меня совсем не заметили. Я и так прекрасно знала свое место в данной ситуации и ни в чьем участии не нуждалась. По их понятиям они проявили доброту ко мне, а на самом деле лишний раз унизили. Почему-то до мальчайших подробностей вспомнилась довоенная новогодняя елка дома. Все до единой игрушки стояли у меня перед глазами. А что я могла помнить в свои предвоенные пять лет? Однако острота ситуации восстановила в памяти все тончайшие детали.

Не привыкли дети войны, чтобы их жалели, проявлял участие, пусть даже совсем незначительное. Я тогда испортила всем настроение, за что мне изрядно попало, но объяснить свое поведение не смогла ни сестре, ни маме.

Ели хозяева бутерброды с колбасой, нам, конечно, не давали. Вдруг я громко заявляю: «Когда придут наши, я вам и хлеба не дам». Мама испугалась за последствия моего заявления. Но хозяева промолчали. Ведь уже еле слышно, но доносилась канонада приближающегося фронта. Война уже катилась по вражеской территории. Притихли наши хозяева. Их было шесть человек: четверо взрослых и двое детей. Дед с бабкой, их дочь с внуком Гансом и невестка с десятимесячной девочкой. Она приехала перед самым освобождением, и хорошо сделала, так как мне пришлось бы смотреть двоих детей. Оно так и было где-то с неделю. Толкала одну коляску перед собой, другую тянула за собой.

Из всех близлежащих хуторов немцы уехали, эвакуировались, а наши все никак не могли решиться уехать. Дед вспомнил 1914 год. Русские только один раз зашли на хутор, попросили напиться воды и ушли. Они не могли учесть, что оставили фашисты за собой в этой войне в России. Какую боль нес каждый солдат в себе, вступая на вражескую землю.

Фронт приблизился вплотную, а освободили нас, рано утром. Потом офицер-артиллерист говорил, что очень хотелось пальнуть из дальнобойной пушки по дымку, струившемуся из трубы одинокого хутора. Но мысль, что там могут быть пленные, останавливала коварное желание. Хорошая мысль артиллериста, может быть, сохранила нам жизнь.

По совету наших освободителей, мы сразу ушли с хутора в ближайшую деревню, где были наши войска. А когда появилась возможность доехать на воинской машине до ближайшего города, я попросила шофера свернуть на наш хутор, хотелось последний раз взглянуть, а может и позлорадствовать над хозяевами. Оказалось, их всех убили. Кто? Могли и свои — их очень много, озверелых, скрывалось по окрестностям. Их всех свалили в сарае в одну кучу. Сверху лежали две маленькие фигурки — Ганса и десятимесячной девочки.

Не было ни страха, ни злорадства, но сваленные трупы хозяев стоят перед глазами.

Нам советовали с месяц побыть в городе, пока разминируют дороги. Но кто станет ждать? И началось страшное путешествие домой. Многие не дошли. По обочинам дороги лежали трупы подорванных на минах, оторванные части человеческого тела. Каждый шаг мог стать роковым, последним. Старались идти по середине дороги. От этого перехода остался в памяти только страх подорваться на мине, и детское беспокойство что не в ту сторону идем.

Недавно была с учащимися на сельхозработах. Когда возвращались с поля, меня вдруг прорвало и я начала рассказывать о войне. О том, как нас продавали, как заставляли работать, как спешили домой, о чувствах, которые испытывали при слове Родина и т.д. Конечно разволновалась, дрожало все тело, сказалось и на голосе. И вдруг одна девочка спрашивает: «А Вы там это платье купили?» Я и онемела... Оказывается это все, что ее беспокоило, что занимало в этом рассказе. Платье было обыкновенное, комбинированное. Возможно, были удачно подобраны тона, а ее мучал один единственный вопрос: где его купили. Ни те испытания, выпавшие на долю людей военного поколения, ни желание узнать как можно больше о том страшном времени.

Как же мы их плохо воспитываем! Каких мещаночек выращиваем собственными руками! Остальные ребята, конечно, возмутились, откровенно над ней стали смеяться, но настроение было окончательно испорчено и я опять надолго замолчала.

Я глубоко верю в современную молодежь, очень люблю ее и восхищаюсь. Однако некоторые моменты настораживают. Откуда берется у отдельных молодых людей эта бездуховность, увлечение всякого рода пороками и эта бравада глупостью.

Родина! Какое это удивительное слово! Из каких глубин оно исходит, на каких корнях произрастает? Это слово в громком произношении не нуждается, а эмоциональное воздействие — неоспоримо. Особенно когда находишься вдали от нее.

Это воздействие я испытала на себе дважды: одно в детстве во время войны, в Германии — чувство острое, но все же бессознательное, и другое, когда два года жила в Северной Африке, где муж работал в качестве специалиста. Тогда я все знала о своей Родине: какой урожай, сколько выплавили металла, где достигнуты какие успехи и т.п. Круглые сутки работал приемник ВЭФ на волне «Маяка». И еще...

Надо было видеть слезы на глазах у мужчин, когда мы пели песню: «А где-то там, вдали, курлычат журавли, они о Родине заснеженной курлычат». Женщины откровенно плакали и всем это было понятно, хотя перед тем, как запеть эту песню, кто-то сказал: «Ну, милые, держитесь!». Удержаться было нельзя. Несмотря на то, что все мы знали, что скоро вернемся домой. И не вызвало улыбки, когда один из сотрудников сказал, что, как только сойдет в Москве с самолета, поймает советскую муху и расцелует ее.

Всем нам совершенно непонятны были люди, которые сознательно и навсегда расставались с Родиной. Впрочем, мы их видели. Жалкое они производили впечатление, и в то же время их было совсем не жалко. Они вызывали чувство омерзения и брезгливости не только у своих бывших соотечественников, но и у местного населения.

Воспоминания записаны в 1988 году.

 
« Пред.
Официальный интернет-портал  Президента РБ
Министерство образования РБ
УпрОбрМогОблИсполкома
Отдел образования МГИК
Администрация Октябрьского района г. Могилева.
Детский правовой сайт


© 2009–2017 ГУО «Средняя школа № 34 г. Могилева»
212029, г. Могилев, ул. Габровская, 16. Email: Этот e-mail защищен от спам-ботов. Для его просмотра в вашем браузере должна быть включена поддержка Java-script
Размещение в Интернет МГКУП «ЦГИС», г. Могилев. Cвидетельство о регистрации официального сайта.
Статистика посещений сайта
Если вы заметили ошибку в тексте на нашем сайте, пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter